Неточные совпадения
До половины не дойдёт —
Провалится и
в воду упадёт...
Дверь тихо отворилась, и явилась Ольга: он взглянул на нее и вдруг
упал духом; радость его как
в воду канула: Ольга как будто немного постарела. Бледна, но глаза блестят;
в замкнутых губах, во всякой черте таится внутренняя напряженная жизнь, окованная, точно льдом, насильственным спокойствием и неподвижностью.
Полдень знойный; на небе ни облачка. Солнце стоит неподвижно над головой и жжет траву. Воздух перестал струиться и висит без движения. Ни дерево, ни
вода не шелохнутся; над деревней и полем лежит невозмутимая тишина — все как будто вымерло. Звонко и далеко раздается человеческий голос
в пустоте.
В двадцати саженях слышно, как пролетит и прожужжит жук, да
в густой траве кто-то все храпит, как будто кто-нибудь завалился туда и
спит сладким сном.
Обед и сон рождали неутолимую жажду. Жажда
палит горло; выпивается чашек по двенадцати чаю, но это не помогает: слышится оханье, стенанье; прибегают к брусничной, к грушевой
воде, к квасу, а иные и к врачебному пособию, чтоб только залить засуху
в горле.
Старался его уговорить, чтоб возвратился
в Петербург, старался ему доказать, что малые и частные неустройства
в обществе связи его не разрушат, как дробинка,
падая в пространство моря, не может возмутить поверхности
воды.
Ты мне теперь не поверишь, но я тебе говорю: мы вот с тобой
попали в женское общество, и нам было приятно; но бросить подобное общество — все равно что
в жаркий день холодною
водой окатиться.
— Да, остережется. Всяко бывает: он вот нагнется, станет черпать
воду, а водяной его за руку схватит да потащит к себе. Станут потом говорить:
упал, дескать, малый
в воду… А какое
упал?.. Во-вон,
в камыши полез, — прибавил он, прислушиваясь.
Вода из моря поднимается туманом; туман поднимается выше, и из тумана делаются тучи. Тучи гонит ветром и разносит по земле. Из туч
вода падает на землю. С земли стекает
в болота и ручьи. Из ручьев течет
в реки; из рек
в море. Из моря опять
вода поднимается
в тучи, и тучи разносятся по земле…
Листья, сорванные ветром, мелькали
в воздухе, как летучие мыши, сыпался мелкий дождь, с крыш
падали тяжелые капли, барабаня по шелку зонтика, сердито ворчала
вода в проржавевших водосточных трубах. Мокрые, хмуренькие домики смотрели на Клима заплаканными окнами. Он подумал, что
в таких домах удобно жить фальшивомонетчикам, приемщикам краденого и несчастным людям. Среди этих домов забыто торчали маленькие церковки.
Придерживая очки, Самгин взглянул
в щель и почувствовал, что он как бы
падает в неограниченный сумрак, где взвешено плоское, правильно круглое пятно мутного света. Он не сразу понял, что свет отражается на поверхности
воды, налитой
в чан, —
вода наполняла его
в уровень с краями, свет лежал на ней широким кольцом; другое, более узкое, менее яркое кольцо лежало на полу, черном, как земля.
В центре кольца на
воде, — точно углубление
в ней, — бесформенная тень, и тоже трудно было понять, откуда она?
Белый пепел
падал на лицо и быстро таял, освежая кожу, Клим сердито сдувал капельки
воды с верхней губы и носа, ощущая, что несет
в себе угнетающую тяжесть, жуткое сновидение, которое не забудется никогда.
Глядя
в деревянный, из палубной рейки, потолок, он следил, как по щелям стекает
вода и, собираясь
в стеклянные, крупные шарики,
падает на пол, образуя лужи.
«Кошмар», — подумал он, опираясь рукою о стену, нащупывая ногою ступени лестницы. Пришлось снова зажечь спичку. Рискуя
упасть, он сбежал с лестницы, очутился
в той комнате, куда сначала привел его Захарий, подошел к столу и жадно выпил стакан противно теплой
воды.
Не пожелав остаться на прения по докладу, Самгин пошел домой. На улице было удивительно хорошо, душисто,
в небе, густо-синем, таяла серебряная луна, на мостовой сверкали лужи, с темной зелени деревьев
падали голубые капли
воды;
в домах открывались окна. По другой стороне узкой улицы шагали двое, и один из них говорил...
Оформилась она не скоро,
в один из ненастных дней не очень ласкового лета. Клим лежал на постели, кутаясь
в жидкое одеяло, набросив сверх его пальто. Хлестал по гулким крышам сердитый дождь, гремел гром, сотрясая здание гостиницы,
в щели окон свистел и фыркал мокрый ветер.
В трех местах с потолка на пол равномерно
падали тяжелые капли
воды, от которой исходил запах клеевой краски и болотной гнили.
Темное небо уже кипело звездами, воздух был напоен сыроватым теплом, казалось, что лес тает и растекается масляным паром. Ощутимо
падала роса.
В густой темноте за рекою вспыхнул желтый огонек, быстро разгорелся
в костер и осветил маленькую, белую фигурку человека. Мерный плеск
воды нарушал безмолвие.
Тени колебались, как едва заметные отражения осенних облаков на темной
воде реки. Движение тьмы
в комнате, становясь из воображаемого действительным, углубляло печаль. Воображение, мешая и
спать и думать, наполняло тьму однообразными звуками, эхом отдаленного звона или поющими звуками скрипки, приглушенной сурдинкой. Черные стекла окна медленно линяли, принимая цвет олова.
Вскочил Захарий и, вместе с высоким, седым человеком, странно легко поднял ее, погрузил
в чан, —
вода выплеснулась через края и точно обожгла ноги людей, — они взвыли, закружились еще бешенее, снова
падали, взвизгивая, тащились по полу, — Марина стояла
в воде неподвижно, лицо у нее было тоже неподвижное, каменное.
Круг все чаще разрывался, люди
падали, тащились по полу, увлекаемые вращением серой массы, отрывались, отползали
в сторону,
в сумрак; круг сокращался, — некоторые, черпая горстями взволнованную
воду в чане, брызгали ею
в лицо друг другу и, сбитые с ног,
падали.
Упала и эта маленькая неестественно легкая старушка, — кто-то поднял ее на руки, вынес из круга и погрузил
в темноту, точно
в воду.
Сморкаясь и кашляя, Дронов плевал
в пруд, Клим заметил, что плевки аккуратно
падают в одну точку или слишком близко к ней, точкой этой была его, Клима, белая фуражка, отраженная на
воде.
Самгин ошеломленно опустил руки, пальто
упало на пол, путаясь
в нем ногами, он налил
в стакан
воды, подал ей порошок, наклонился над ее лицом.
Изредка, воровато и почти бесшумно, как рыба
в воде, двигались быстрые, черные фигурки людей. Впереди кто-то дробно стучал
в стекла, потом стекло, звякнув, раскололось, прозвенели осколки,
падая на железо, взвизгнула и хлопнула калитка, встречу Самгина кто-то очень быстро пошел и внезапно исчез, как бы провалился
в землю. Почти
в ту же минуту из-за угла выехали пятеро всадников, сгрудились, и один из них испуганно крикнул...
Лонгрен провел ночь
в море; он не
спал, не ловил, а шел под парусом без определенного направления, слушая плеск
воды, смотря
в тьму, обветриваясь и думая.
Мужчины и женщины, дети впопыхах мчались к берегу, кто
в чем был; жители перекликались со двора
в двор, наскакивали друг на друга, вопили и
падали; скоро у
воды образовалась толпа, и
в эту толпу стремительно вбежала Ассоль.
Тем временем море, обведенное по горизонту золотой нитью, еще
спало; лишь под обрывом,
в лужах береговых ям, вздымалась и
опадала вода.
«На берег кому угодно! — говорят часу во втором, — сейчас шлюпка идет». Нас несколько человек село
в катер, все
в белом, — иначе под этим солнцем показаться нельзя — и поехали, прикрывшись холстинным тентом; но и то жарко: выставишь нечаянно руку, ногу, плечо — жжет. Голубая
вода не струится нисколько; суда, мимо которых мы ехали, будто
спят: ни малейшего движения на них; на палубе ни души. По огромному заливу кое-где ползают лодки, как сонные мухи.
Один раз молния
упала так близко, что часовой крикнул: «Огонь с фор-русленей
упал!»
В другой раз
попала в Паппенберг,
в третий —
в воду, близ кормы.
Шлюпка наша уже приставала к кораблю, когда вдруг Савич закричал с палубы гребцам: «Живо, скорей, ступайте туда, вон огромная черепаха плавает поверх
воды, должно быть
спит, — схватите!» Мы поворотили, куда указал Савич, но черепаха проснулась и погрузилась
в глубину, и мы воротились ни с чем.
Солнце иногда прорезывалось сквозь ветви,
палило, как через зажигательное стекло, ярко освещая группу каменьев и сверкая
в воде:
в минуту все мокло на нас, а там делалось опять темно и прохладно.
«Да неужели есть берег? — думаешь тут, — ужели я был когда-нибудь на земле, ходил твердой ногой,
спал в постели, мылся пресной
водой, ел четыре-пять блюд, и все
в разных тарелках, читал, писал на столе, который не пляшет?
Одну большую лодку тащили на буксире двадцать небольших с фонарями; шествие сопровождалось неистовыми криками; лодки шли с островов к городу; наши, К. Н. Посьет и Н. Назимов (бывший у нас), поехали на двух шлюпках к корвету,
в проход;
в шлюпку Посьета пустили поленом, а
в Назимова хотели плеснуть
водой, да не
попали — грубая выходка простого народа!
Какой-то старый купец хотел прыгнуть к нам на плот, когда этот отвалил уже от берега, но не
попал и бухнулся
в воду, к общему удовольствию собравшейся на берегу публики.
Едва станешь засыпать — во сне ведь другая жизнь и, стало быть, другие обстоятельства, — приснитесь вы, ваша гостиная или дача какая-нибудь; кругом знакомые лица; говоришь, слушаешь музыку: вдруг хаос — ваши лица искажаются
в какие-то призраки; полуоткрываешь сонные глаза и видишь, не то во сне, не то наяву, половину вашего фортепиано и половину скамьи; на картине, вместо женщины с обнаженной спиной, очутился часовой; раздался внезапный треск, звон — очнешься — что такое? ничего: заскрипел трап, хлопнула дверь,
упал графин, или кто-нибудь вскакивает с постели и бранится, облитый
водою, хлынувшей к нему из полупортика прямо на тюфяк.
Я стал
в ванну, под дождь, дернул за снурок —
воды нет; еще — все нет; я дернул из всей мочи — на меня
упало пять капель счетом, четыре скоро, одна за другой, пятая немного погодя, шестая показалась и повисла.
Оно, пожалуй, красиво смотреть со стороны, когда на бесконечной глади
вод плывет корабль, окрыленный белыми парусами, как подобие лебедя, а когда
попадешь в эту паутину снастей, от которых проходу нет, то увидишь
в этом не доказательство силы, а скорее безнадежность на совершенную победу.
Не было возможности дойти до вершины холма, где стоял губернаторский дом: жарко, пот струился по лицам. Мы полюбовались с полугоры рейдом, городом, которого европейская правильная часть лежала около холма, потом велели скорее вести себя
в отель, под спасительную сень, добрались до балкона и заказали завтрак, но прежде выпили множество содовой
воды и едва пришли
в себя. Несмотря на зонтик, солнце жжет без милосердия ноги, спину, грудь — все, куда только
падает его луч.
Бывало, не заснешь, если
в комнату ворвется большая муха и с буйным жужжаньем носится, толкаясь
в потолок и
в окна, или заскребет мышонок
в углу; бежишь от окна, если от него дует, бранишь дорогу, когда
в ней есть ухабы, откажешься ехать на вечер
в конец города под предлогом «далеко ехать», боишься пропустить урочный час лечь
спать; жалуешься, если от супа пахнет дымом, или жаркое перегорело, или
вода не блестит, как хрусталь…
Нам прислали быков и зелени. Когда поднимали с баркаса одного быка, вдруг петля сползла у него с брюха и остановилась у шеи; бык стал было задыхаться, но его быстро подняли на палубу и освободили. Один матрос на баркасе, вообразив, что бык
упадет назад
в баркас, предпочел лучше броситься
в воду и плавать, пока бык будет
падать; но падение не состоялось, и предосторожность его возбудила общий хохот,
в том числе и мой, как мне ни было скучно.
«Наледи — это не замерзающие и при жестоком морозе ключи; они выбегают с гор
в Лену;
вода стоит поверх льда; случится
попасть туда — лошади не вытащат сразу, полозья и обмерзнут: тогда ямщику остается ехать на станцию за людьми и за свежими лошадями, а вам придется ждать
в мороз несколько часов, иногда полсутки…
Над землей поднимается пар только там, где есть
вода, — над ручьями, над болотами, над прудами и реками, больше всего над морем. Если бы ветру не было, пары не ходили бы, а собирались бы
в тучи над
водой и
падали бы опять там, где поднялись. Над ручьем, над болотом, над рекой, над морем был бы дождь, а на земле, на полях и лесах дождя бы не было. Ветер разносит тучи и поливает землю. Если бы ветра не было, то где
вода, там бы было больше
воды, а земля вся бы пересохла.
В теплое время над
водой поднимается пар. Пар этот поднимается выше, и когда остынет наверху, то
падает вниз каплями дождя.
Мать не поверила, но как увидала, сама испугалась и заперла сени и дверь
в избу. Ужи проползли под ворота и вползли
в сени, но не могли пройти
в избу. Тогда они выползли назад, все вместе свернулись клубком и бросились
в окно. Они разбили стекло,
упали на пол
в избу и поползли по лавкам, столам и на печку. Маша забилась
в угол на печи, но ужи нашли ее, стащили оттуда и повели к
воде.
В одну ночь увидела она мачеху свою возле пруда,
напала на нее и с криком утащила
в воду.
Эта уличная женщина — вонючая, грязная
вода, которая предлагается тем, у кого жажда сильнее отвращения; та,
в театре, — яд, который незаметно отравляет всё, во что
попадает.
Он не
спал всю ночь и, как это случается со многими и многими, читающими Евангелие,
в первый раз, читая, понимал во всем их значении слова, много раз читанные и незамеченные. Как губка
воду, он впитывал
в себя то нужное, важное и радостное, что открывалось ему
в этой книге. И всё, что он читал, казалось ему знакомо, казалось, подтверждало, приводило
в сознание то, что он знал уже давно, прежде, но не сознавал вполне и не верил. Теперь же он сознавал и верил.
Райский тоже, увидя свою комнату, следя за бабушкой, как она чуть не сама делала ему постель, как опускала занавески, чтоб утром не беспокоило его солнце, как заботливо расспрашивала,
в котором часу его будить, что приготовить — чаю или кофе поутру, масла или яиц, сливок или варенья, — убедился, что бабушка не все угождает себе этим, особенно когда она попробовала рукой, мягка ли перина, сама поправила подушки повыше и велела поставить графин с
водой на столик, а потом раза три заглянула,
спит ли он, не беспокойно ли ему, не нужно ли чего-нибудь.
И вдруг из-за скал мелькнул яркий свет, задрожали листы на деревьях, тихо зажурчали струи
вод. Кто-то встрепенулся
в ветвях, кто-то пробежал по лесу; кто-то вздохнул
в воздухе — и воздух заструился, и луч озолотил бледный лоб статуи; веки медленно открылись, и искра пробежала по груди, дрогнуло холодное тело, бледные щеки зардели, лучи
упали на плечи.
— Нет, не всё: когда ждешь скромно, сомневаешься, не забываешься, оно и
упадет. Пуще всего не задирай головы и не подымай носа, побаивайся: ну, и дастся. Судьба любит осторожность, оттого и говорят: «Береженого Бог бережет». И тут не пересаливай: кто слишком трусливо пятится, она тоже не любит и подстережет. Кто
воды боится, весь век бегает реки,
в лодку не сядет, судьба подкараулит: когда-нибудь да сядет, тут и бултыхнется
в воду.
Я — за ними, по траве, чтобы не слышно. Дождик переставал. Журчала
вода, стекая по канавке вдоль тротуара, и с шумом
падала в приемный колодец подземной Неглинки сквозь железную решетку. Вот у нее-то «труженики» остановились и бросили тело на камни.
Мы
попали на Тютихе
в то время, когда кета шла из моря
в реки метать икру. Представьте себе тысячи тысяч рыб от 3,3 до 5 кг весом, наводняющих реку и стремящихся вверх, к порогам. Какая-то неудержимая сила заставляет их идти против
воды и преодолевать препятствия.